Ошибка самарянина.

Эта история произошла очень давно, и восстановить её с точностью трудно. Сегодня о ней может рассказать лишь Библейское предание. Но, возможно, горячий ветер Палестины и свидетели тех событий – седые барханы – поведают нам более подробно, что же случилось в далёкие времена, у песчаных дюн, синего Галилейского моря.
Как и во всяком рассказе, в этой истории живут люди. Они так же, как и мы: любят и негодуют, плачут и радуются, – они ни чем не отличаются от нас. Единственное, что разделяет их и наше поколение – это время. Но время не подвластно человеческому воображению, предтече вдохновения. Воображение – это величайший дар! Только оно может перенести нас туда, где живут наши друзья, которые в тот далёкий день, обессилев от зноя, с нетерпением ждали вечера.
Но вечер вместо прохлады принёс из Арабской пустыни горячий воздух. Было душно, и им долго не удавалось уснуть. И лишь когда на востоке посветлело небо, люди впали в полузабытье. Сон был для них отрадой, и каждый из десяти подсознательно желал этого состояния. Во сне они не чувствовали боли и, как в старые добрые времена, могли взять на руки любимых детей и внуков, ощутить на своей щеке дыхание жены, пожать руку друга, или выпить с ним из одного кубка искристое вино, – во сне их любили и у них была возможность любить самим.
Пристанище этих людей находилось вдали от поселений человека, под сенью нависшей скалы. Над затухающим костром поднимался голубоватый дымок, да изредка тишина предутреннего часа прерывалась стонами. Но это не нарушало мирной идиллии природы. Казалось, что во вселенной нет более спокойного места, чем защищённая от солнца и ветра, небольшая каменистая площадка.
Утром беднягам было легче. Крышей им служило синее небо, а первые лучи солнца, позолотившие вершины барханов, согревали их от прохлады. Мучения людей начинались ближе к полудню. Страшные язвы нестерпимо горели весь день. И чтобы как-то облегчить существование они объединились в группу. Но это было заблуждение. Жизнь, наполненная физической болью, стала для них кошмаром, а стремление найти поддержку в товарище – оказалось иллюзией.
Днём, укрывшись рваной одеждой, они – чтобы их не уличили в слабости – тихо плакали. Но слёзы не приносили им утешения, а напротив вызывали жжение под впалыми глазницами. Питались несчастные скудно, хотя, недостаток хлеба был для них не главной бедой. Их терзало понимание того, что они навсегда изгнаны из общества. Воспоминания о прошлой, безвозвратно утерянной жизни, были самой ужасной пыткой. Впереди у них была мучительная смерть, а за спиной «сгоревшие мосты». Так уж вышло, что судьба отобрала у этих людей веру в будущее…
Но вот совсем недавно им блеснула надежда. Они услышали, что по земле Палестины ходит пророк из Назарета, который исцеляет больных. Конечно, поверить в это было невозможно, но несколько дней назад, впервые за долгие месяцы мрачного существования, в их сердцах затеплилась искра веры.

В знойный полдень по дороге ведущей в Иерусалим, шёл путник. Одет он был просто. Под стёганым халатом, перехваченным широким поясом, у него виднелась туника из тонкой, но добротной материи. Голову от жары он покрыл шерстяным платком «талитом», а ноги, от мелких острых камней, ему защищали крепкие кожаные сандалии.
Вдоль дороги росли высокие пальмы. Их кроны были увенчаны большими стреловидными листьями, среди которых золотились гроздья фиников. Запылённые песчаным свеем, в барханах зеленели редкие кусты конопли, и серели безжизненные путаницы терний. Шар перекати-поле, повиснув на колючках старого саксаула, тихо покачивался от движения горячего воздуха. Местность была безлюдной, лишь высоко в небе, распластав неподвижные крылья, парили грифы-стервятники, да где-то далеко лаяли собаки. По-видимому, там было селение.
Не прошло и получаса, как путник увидел, построенные из земляных кирпичей квадратные домики, которые тесно лепились на склоне, засыпанных пылью каменистых откосов. Сам он вырос недалеко от этой деревни, в Назарете. Ему были знакомы и сухие холмы, и плодородные долины, лежащие ближе к Галилейскому озеру.
В центре деревни находился колодец и там, в тени маслин, путник, вероятно, запланировал отдых. Но пока его внимание привлекла группа странных людей. Они стояли у дороги и что-то ждали.
– Наставник, помилуй нас, – неожиданно услышал он голос, взывающий о помощи.
Путник остановился и перевёл дыхание. Его и людей разделяло небольшое расстояние и догадаться, что это прокажённые, было не трудно.
– Пойдите, покажитесь священникам, – громко сказал путник.
(Здесь, мы покорнейше предоставим Господу – это был Он – заниматься теми делами, на кои Его влекло Божественное провидение, а сами отправимся за теми людьми, которые нуждались в исцелении.)
Прокажённые поспешили выполнить волю Иисуса Христа, и уже в дороге с ними приключилось поразительное чудо. Они исцелились! Гниющие раны, которые покрывали тело больных, исчезли. В мгновение ока, мягкая розовая кожа – заменила уродство и безобразие. Восторг людей был неописуем! Они не могли поверить в исцеление и плакали слезами радости. Весь мир страданий и боли, в котором несчастные прожили много времени, и в котором они так горько и безнадёжно мечтали о выздоровлении, вдруг исчез; и его место заняла ослепительная пьянящая действительность. Имя ей, было здоровье! Что могло идти в сравнение с этим словом, возвращающим человеку прелесть жизни?!
И вскоре, их страдания стали далёкими, словно произошли они не с ними, а с другими, заслужившими наказания злодеями. Теперь бывшим прокаженным было не до прошлого: им виделись встречи с родными и отдых после унижений и мытарств. Они были так увлечены собой, что не замечали, как общего настроения не разделяет один человек. Судя по невысокому росту и раскосым глазам на смуглом лице, это был самарянин. Его что-то беспокоило.
– Друзья! Мы долго и тяжело мучались. Наставник подарил нам самое дорогое, что имеет в этой жизни человек, – сдержанно сказал самарянин. – Разве мог сделать такое, простой смертный? Ведь этот Галилеянин – сам Господь! Нам нужно вернуться и поблагодарить его.
Наступила тишина. Один исцелённый, ещё не старый, крепкого телосложения перс, хотел что-то сказать, но промолчал и опустил голову.
– Ты идёшь со мной? – спросил его самарянин.
– Да, но когда спадёт жара. Вечером, – уклончиво ответил тот.
Самарянин хотел возразить; ему было не понятно, как может близкий товарищ сдерживать слова благодарности, которые, у него самого, так и рвались наружу. Но он знал, что уговоры ни к чему не приведут, и попросил второго исцелённого, полного розовощёкого ассирийца, пойти и вместе поблагодарить Господа. Ассириец с любовью разгладил на своих руках бархатистую кожу и, хитровато прищурившись, спросил:
– А, что мы будем делать, если не застанем на месте того, кого ищем? Самарянина это смутило. А второй исцелённый, между тем, продолжал:
– Я предлагаю хорошее дело. Чтобы нам попусту не тратить на поиски наставника время, мы займёмся делами более важными…
– Какими делами? – заинтересованно спросил третий исцелённый, высокий, худой и всегда несогласный с мнением других, египтянин.
Второй сделал умное лицо, подбоченился, деловито почесал затылок и, обращаясь ко всем, сказал:
– Я хочу призвать вас пройти Самарию и Галилею, до Иерусалима. Мы расскажем всему миру, как этот человек «вытащил нас из могилы». Поклониться же ему, думаю, мы всегда успеем.
– Это настоящее дело! – поддержал его египтянин и воинственно скрестил на груди руки. – Я иду с тобой. Вдвоём нам будет легче выполнить задуманное. Пусть все узнают и о том, что с нами случилось, и об этом чудотворце, и, наконец, про нас…
– Вы тысячу раз не правы! – возразил самарянин. – Господу слов не надо. Он любит нас и ждёт всего лишь взаимной любви. Понимаете? Вза-им-ной…
– Коль ты такой умный – поступай, как тебе заблагорассудится. А у нас своя задумка имеется, – в один голос ответили ассириец и египтянин. И тогда Самарянин посмотрел с надеждой на четвёртого. Это был покладистый немолодой хананеянин. Лысый, с пухлыми щеками и бегающими масляными глазами, по
характеру он отличался от египтянина тем, что всегда умел согласиться с мнением старших. И на сей раз, сузив глаза, он резко бросил самарянину в лицо:
– Я бы пошёл, прославить Господа, – да только не с тобой…
– Почему? – в недоумении спросил самарянин.
– А помнишь, как ты со мной хлебом не поделился?! Нет, не помнишь? А я ничего не забыл: у меня память хо-ро-ша-я…
Самарянин подошёл к пятому исцелённому, молодому белокурому красавцу филистимлянину, который в свои годы был ни в меру привязан к деньгам. Сейчас он стоял в стороне и не слышал, о чём говорят его товарищи.
– У тебя, друг мой, воистину благородное сердце, – сказал филистимлянин, когда самарянин предложил ему поклониться Господу. – Только, что мы будем иметь с этого? Ведь ты же знаешь, какая сегодня трудная жизнь,… Конечно, этот незнакомец вернул нам здоровье. Но позвольте – я не верю, что это бескорыстно! На земле правды не будет никогда! Ведь правда-матушка, она тоже и покупается, и продаётся. Или, я в чём-то не прав?
И тут самарянин не выдержал. Он топнул ногой и громко закричал:
– Да вы с ума сошли! Вы просто неблагодарные и грубые… Я не хочу больше иметь с вами никаких дел!
Что тут началось?! Бывшие прокажённые возопили все разом. Неистовству их, казалось, не будет конца. Они топали ногами, размахивали руками, угрожали, и, разумеется, обвиняли самарянина в гордости и глупости. В течение нескольких минут бедняга узнал о себе немало нового. Оказывается, за своё бытие, он совершил столь много ужасных преступлений, что его требовалось немедленно лишить жизни.
Но самарянин уже успокоился и не обращал на обидчивых товарищей внимания. Он тихо беседовал с пожилым благообразным евреем. Это был шестой исцелённый. В чертах его лица: в чёрных, чуть навыкате глазах, в красных щеках и даже в белой окладистой бороде, – во всём облике еврея, таились добродушие и грусть.
– Я бы пошёл с тобой, – печально говорил еврей, но ты ведь знаешь, что мы с вами не дружим. Я согласен: нас объединило горе, мы оба намучались от проказы, оба выздоровели и хотим прославить этого… (Здесь, еврей поперхнулся и замолчал.)
– Правильно, – ничего не заметив, сказал самарянин.
– Ты говоришь правильно, – неожиданно вмешался в их разговор седьмой исцелённый, горячий римлянин. У него были черные глаза, дочерна загорелые руки и чёрные, как смоль волосы. – Разве ты не знаешь, что этот святоша боится старейшин синагоги. Они его отлучат, коль узнают, что вы стали сообщниками.
Самарянин с недоумением смотрел на еврея, но тот качал головой и прятал глаза. Все ждали, что будет дальше. Их оскорбитель остался в одиночестве. В других обстоятельствах им ничего не стоило бы простить его, но теперь всё изменилось; осознание собственной полноценности, вновь обретённое с исцелением, вернуло им способность быть строгими ревнителями справедливости.
– А, что, значит, быть отлученным от синагоги? – спросил самарянин седьмого исцелённого, видя его доброжелательность.
– Я не знаю, – ответил римлянин, – слышал только, что так наказывают верующего еврея.
– За что же наказывать этого старика, если мы хотим, всего лишь, вместе поклониться тому, кто подарил нам здоровье?
– Этого я тоже не знаю. Сказать могу лишь одно: слово старейшины в синагоге – закон! Впрочем – не солгу – старейшины боятся «замараться» такими, как вы иноверцами. У них – я это тоже слышал – чистота и порядок во всём.
– Ишь ты, чистота! Я бы никогда не пошёл в такую синагогу, – возмущённо сказал самарянин.
– Это твоё дело, – твёрдо ответил римлянин, – там и без тебя хватает истинных поклонников.
Они некоторое время молчали, вслушиваясь, как недалеко в селении лают собаки.
– Ну, а ты, пойдёшь со мною? – спросил его самарянин.
– Я?! …это трудный вопрос. Думаю тебе известно, что я, как гражданин Рима не привык быть в тени. Это, во-первых. Во-вторых, если уж поклоняться – то достойно. Я решил пригласить моего Спасителя к себе в дом при первой же возможности. Но прежде чем встретить этого человека со всеми почестями, нужно приготовиться. Всё должно быть празднично: цветы, музыка, певцы и, конечно, много почётных горожан. Ты понимаешь, о чём я говорю?
– Нет! Мне кажется – всё это лишнее.
Несчастный! Как ты можешь называть почести лишними? – возмущённо воскликнул римлянин. – Так рассуждают только плебеи…
– Я, плебей? – удивлённо воскликнул самарянин, и ему вдруг стало ясно, что он остался один среди огромного несправедливого мира! Горько и обидно было ему, но в то же время, именно от понимания своего одиночества, его коснулась тёплая волна радости. Отчего это произошло, он не знал, но где-то в подсознании у него родилось и окрепло ясное понимание того, что он не один и, более того… его ждут! И не кто-нибудь, а тот, к которому всем сердцем стремился самарянин. Его ждал Иисус Христос. И пусть восьмой исцелённый – хитрый и расчётливый финикиец – пожимает руку гордого римлянина! Пусть они объединились! Самарянин твёрдо верит, что он теперь тоже не один.
– Оставь их. Это не дети: им лучше знать, куда и зачем идти, – услышал он надтреснутый старческий голос и живо обернулся.
Перед ним, опираясь на клюку, стоял седовласый эллин, девятый исцелённый. Это был мудрый и уважаемый человек. Бывшие прокажённые когда-то выбрали его предводителем.
– Я очень хочу поклониться Христу, которого, увы, не знает Израиль, – сказал эллин, – но не могу этого сделать, даже, несмотря на то, что он меня спас.
– Друг, вы тоже чего-то боитесь? – спросил самарянин, теряя последнюю надежду найти союзника.
– Нет, в моём возрасте я уже не боюсь ничего, – задумчиво ответил эллин. – Причина в том, что двум богам служить нельзя. Как я могу поклоняться своему «Зевсу» и чтить бога Израилева? Ты этого не знаешь, а я знаю! Слышишь? Знаю потому, что в этом есть мудрость житейская. Разве переходят из веры в веру?
– Неужели вы не поймёте, что переходить никому никуда не надо, – теряя остатки терпения, воскликнул самарянин. – Нам, всего лишь, нужно пойти и вместе отблагодарить Господа за его милость.
– Ты не прав. Мы не можем быть все вместе: в этом твоя ошибка, – сказал мудрый эллин и повернулся к самарянину спиной.
«Господь, ну почему они меня не понимают, почему»? – прошептал самарянин, глядя на тех, с кем ещё недавно разделил горькую участь. Но ему никто не ответил, лишь на пальмах, облитых горячими лучами южного солнца, жёстко шелестели листья, да за дальними барханами, у горизонта, предвещая песчаную бурю, колебалось тусклое марево.
Иисуса Христа он застал там, где они его оставили. Господь отдыхал, но, заметив человека, поднялся навстречу.
«Друзья мои – бросили меня. А Он – совсем не такой: Он ждал меня»! – радостно думал самарянин. Ободрённый вниманием, он подошёл к Господу, опустился на колени и громко сказал:
– Благодарю тебя, мой Спаситель за веру и здоровье. А ещё, слава тебе и хвала за то, что ты один меня понимаешь.
– Не десять ли очистились? Где же девять? – спросил Господь. – Как? …они не возвратились воздать славу Богу кроме тебя, иноплеменник? Встань. Иди. Вера твоя – спасла тебя.
Не ответил ничего самарянин; от переполнявшей его признательности, он с благоговением, молча, смотрел на Иисуса Христа. И неожиданно ему вспомнилась простая и хорошая мысль, которую он недавно высказал товарищам: «Господу слов не надо – Он ждёт взаимной любви». В чём эта любовь заключается, самарянин понимал пока плохо, но зато хорошо уяснил, что дорога к Иисусу – самый прекрасный путь. В светлые минуты полученной заново жизни, он увидел для себя нечто большее, чем радость от исцеления. Унижение и одиночество среди людей – остались для него в прошлом, а в настоящем ему открылись вера и красота товарищества с Господом Иисусом Христом.
А высоко в небе кружили грифы-стервятники. Им было неведомо, чем занимаются и о чём думают люди. Не волновало их также небо. Птиц, больше интересовало то, что простиралось у них под крыльями. На земле они находили себе пищу и видели смысл своего существования.

Март 1996 г.

Ошибка самарянина.Проза

Ошибка самарянина.
Проза